Неточные совпадения
Ему
на время показалось, как бы он очутился в какой-то малолетней школе, затем, чтобы сызнова
учиться азбуке, как бы за проступок перевели его из верхнего класса в нижний.
Он отвечал
на все пункты даже не заикнувшись, объявил, что Чичиков накупил мертвых душ
на несколько тысяч и что он сам продал ему, потому что не видит причины, почему не продать;
на вопрос, не шпион ли он и не старается ли что-нибудь разведать, Ноздрев отвечал, что шпион, что еще в школе, где он с ним вместе
учился, его называли фискалом, и что за это товарищи, а в том числе и он, несколько его поизмяли, так что нужно было потом приставить к одним вискам двести сорок пьявок, — то есть он хотел было сказать сорок, но двести сказалось как-то само собою.
Все это произвело ропот, особенно когда новый начальник, точно как наперекор своему предместнику, объявил, что для него ум и хорошие успехи в науках ничего не значат, что он смотрит только
на поведенье, что если человек и плохо
учится, но хорошо ведет себя, он предпочтет его умнику.
При расставании слез не было пролито из родительских глаз; дана была полтина меди
на расход и лакомства и, что гораздо важнее, умное наставление: «Смотри же, Павлуша,
учись, не дури и не повесничай, а больше всего угождай учителям и начальникам.
Знаю, знаю тебя, голубчик; если хочешь, всю историю твою расскажу:
учился ты у немца, который кормил вас всех вместе, бил ремнем по спине за неаккуратность и не выпускал
на улицу повесничать, и был ты чудо, а не сапожник, и не нахвалился тобою немец, говоря с женой или с камрадом.
— Чему же, однако?.. чему научить? Я и сам
учился на медные деньги.
— Петр Петрович и не скрывает, что
учился на медные деньги, и даже хвалится тем, что сам себе дорогу проложил, — заметила Авдотья Романовна, несколько обиженная новым тоном брата.
— Нет,
учусь… — отвечал молодой человек, отчасти удивленный и особенным витиеватым тоном речи, и тем, что так прямо, в упор, обратились к нему. Несмотря
на недавнее мгновенное желание хотя какого бы ни было сообщества с людьми, он при первом, действительно обращенном к нему, слове вдруг ощутил свое обычное неприятное и раздражительное чувство отвращения ко всякому чужому лицу, касавшемуся или хотевшему только прикоснуться к его личности.
Надо было
учиться, я книги распродал; а
на столе у меня,
на записках да
на тетрадях,
на палец и теперь пыли лежит.
Я
учился, но содержать себя в университете не мог и
на время принужден был выйти.
Учились бы,
на старших глядя:
Мы, например, или покойник дядя,
Максим Петрович: он не то
на серебре,
На золоте едал; сто человек к услугам...
Он уж был не в отца и не в деда. Он
учился, жил в свете: все это наводило его
на разные чуждые им соображения. Он понимал, что приобретение не только не грех, но что долг всякого гражданина честными трудами поддерживать общее благосостояние.
А бедный Илюша ездит да ездит
учиться к Штольцу. Как только он проснется в понедельник,
на него уж нападает тоска. Он слышит резкий голос Васьки, который кричит с крыльца...
Отец его, провинциальный подьячий старого времени, назначал было сыну в наследство искусство и опытность хождения по чужим делам и свое ловко пройденное поприще служения в присутственном месте; но судьба распорядилась иначе. Отец, учившийся сам когда-то по-русски
на медные деньги, не хотел, чтоб сын его отставал от времени, и пожелал поучить чему-нибудь, кроме мудреной науки хождения по делам. Он года три посылал его к священнику
учиться по-латыни.
«Что это она вчера смотрела так пристально
на меня? — думал Обломов. — Андрей божится, что о чулках и о рубашке еще не говорил, а говорил о дружбе своей ко мне, о том, как мы росли,
учились, — все, что было хорошего, и между тем (и это рассказал), как несчастлив Обломов, как гибнет все доброе от недостатка участия, деятельности, как слабо мерцает жизнь и как…»
Обломов не
учился любви, он засыпал в своей сладостной дремоте, о которой некогда мечтал вслух при Штольце. По временам он начинал веровать в постоянную безоблачность жизни, и опять ему снилась Обломовка, населенная добрыми, дружескими и беззаботными лицами, сиденье
на террасе, раздумье от полноты удовлетворенного счастья.
На беду, Андрюша отлично
учился, и отец сделал его репетитором в своем маленьком пансионе.
Штольц был немец только вполовину, по отцу: мать его была русская; веру он исповедовал православную; природная речь его была русская: он
учился ей у матери и из книг, в университетской аудитории и в играх с деревенскими мальчишками, в толках с их отцами и
на московских базарах. Немецкий же язык он наследовал от отца да из книг.
И недели три Илюша гостит дома, а там, смотришь, до Страстной недели уж недалеко, а там и праздник, а там кто-нибудь в семействе почему-то решит, что
на Фоминой неделе не
учатся; до лета остается недели две — не стоит ездить, а летом и сам немец отдыхает, так уж лучше до осени отложить.
А он разве (он указал
на Алексеева)
учится?
Приезжайте сюда, любезные наши боярыньки московские и петербургские, посмотрите
на их зубы,
учитесь у них, как их содержать в чистоте.
— дворянин
учится наукам: его хоть и секут в школе, да за дело, чтоб он знал полезное. А ты что? — начинаешь плутнями, тебя хозяин бьет за то, что не умеешь обманывать. Еще мальчишка, «Отче наша» не знаешь, а уж обмериваешь; а как разопрет тебе брюхо да набьешь себе карман, так и заважничал! Фу-ты, какая невидаль! Оттого, что ты шестнадцать самоваров выдуешь в день, так оттого и важничаешь? Да я плевать
на твою голову и
на твою важность!
Сказав с Карлом Иванычем еще несколько слов о понижении барометра и приказав Якову не кормить собак, с тем чтобы
на прощанье выехать после обеда послушать молодых гончих, папа, против моего ожидания, послал нас
учиться, утешив, однако, обещанием взять
на охоту.
― Это всё нагоните. Они такие способные дети. Главное ― нравственное воспитание. Вот чему я
учусь, глядя
на ваших детей.
Ему было девять лет, он был ребенок; но душу свою он знал, она была дорога ему, он берег ее, как веко бережет глаз, и без ключа любви никого не пускал в свою душу. Воспитатели его жаловались, что он не хотел
учиться, а душа его была переполнена жаждой познания. И он
учился у Капитоныча, у няни, у Наденьки, у Василия Лукича, а не у учителей. Та вода, которую отец и педагог ждали
на свои колеса, давно уже просочилась и работала в другом месте.
— Он был очень болен после того свидания с матерью, которое мы не пре-ду-смотрели, — сказал Алексей Александрович. — Мы боялись даже за его жизнь. Но разумное лечение и морские купанья летом исправили его здоровье, и теперь я по совету доктора отдал его в школу. Действительно, влияние товарищей оказало
на него хорошее действие, и он совершенно здоров и
учится хорошо.
― Напротив, вы не можете себе представить, как, глядя
на вас, я всегда
учусь тому, что мне предстоит, именно воспитанию детей.
Степан Аркадьич в школе
учился хорошо, благодаря своим хорошим способностям, но был ленив и шалун и потому вышел из последних; но, несмотря
на свою всегда разгульную жизнь, небольшие чины и нестарые годы, он занимал почетное и с хорошим жалованьем место начальника в одном из московских присутствий.
Надо было покориться, так как, несмотря
на то, что все доктора
учились в одной школе, по одним и тем же книгам, знали одну науку, и несмотря
на то, что некоторые говорили, что этот знаменитый доктор был дурной доктор, в доме княгини и в ее кругу было признано почему-то, что этот знаменитый доктор один знает что-то особенное и один может спасти Кити.
— Браво! браво! Слушай, Аркадий… вот как должны современные молодые люди выражаться! И как, подумаешь, им не идти за вами! Прежде молодым людям приходилось
учиться; не хотелось им прослыть за невежд, так они поневоле трудились. А теперь им стоит сказать: все
на свете вздор! — и дело в шляпе. Молодые люди обрадовались. И в самом деле, прежде они просто были болваны, а теперь они вдруг стали нигилисты.
— Оригинал, оригинал! — подхватил он, с укоризной качая головой… — Зовут меня оригиналом…
На деле-то оказывается, что нет
на свете человека менее оригинального, чем ваш покорнейший слуга. Я, должно быть, и родился-то в подражание другому… Ей-богу! Живу я тоже словно в подражание разным мною изученным сочинителям, в поте лица живу; и учился-то я, и влюбился, и женился, наконец, словно не по собственной охоте, словно исполняя какой-то не то долг, не то урок, — кто его разберет!
Сын приехал из города к отцу в деревню. Отец сказал: «Нынче покос, возьми грабли и пойдем, пособи мне». А сыну не хотелось работать, он и говорит: «Я
учился наукам, а все мужицкие слова забыл; что такое грабли?» Только он пошел по двору, наступил
на грабли; они его ударили в лоб. Тогда он и вспомнил, что такое грабли, хватился за лоб и говорит: «И что за дурак тут грабли бросил!»
— Учил, когда
учился, и перестал учить, когда понял, что учил ошибочно, — ответил Томилин, развертывая конфекту и не взглянув
на ученика, а Самгин почувствовал, что ему хочется говорить дерзости.
Летом,
на другой год после смерти Бориса, когда Лидии минуло двенадцать лет, Игорь Туробоев отказался
учиться в военной школе и должен был ехать в какую-то другую, в Петербург. И вот, за несколько дней до его отъезда, во время завтрака, Лидия решительно заявила отцу, что она любит Игоря, не может без него жить и не хочет, чтоб он
учился в другом городе.
—
На двенадцатом году отдала меня мачеха в монастырь, рукоделию
учиться и грамоте, — сказала она медленно и громко. — После той, пьяной жизни хорошо показалось мне в монастыре-то, там я и жила пять лет.
Самгин не знал, но почему-то пошевелил бровями так, как будто о дяде Мише излишне говорить; Гусаров оказался блудным сыном богатого подрядчика малярных и кровельных работ, от отца ушел еще будучи в шестом классе гимназии,
учился в казанском институте ветеринарии, был изгнан со второго курса, служил приказчиком в богатом поместье Тамбовской губернии, матросом
на волжских пароходах, а теперь — без работы, но ему уже обещано место табельщика
на заводе.
— Ссылка? Это установлено для того, чтоб подумать,
поучиться. Да, скучновато. Четыре тысячи семьсот обывателей, никому — и самим себе — не нужных, беспомощных людей; они отстали от больших городов лет
на тридцать,
на пятьдесят, и все, сплошь, заражены скептицизмом невежд. Со скуки — чудят. Пьют. Зимними ночами в город заходят волки…
Парнишка из богатой купеческой семьи, очень скромный, неглупый, отличный музыкант, сестру его я тоже знал, — милейшая девица, строгого нрава,
училась на курсах Герье, серьезно работала по истории ренессанса во Франции.
— Н-да, черт… Надо
учиться.
На гроши гимназии не проживешь.
«Родится человек, долго чему-то
учится, испытывает множество различных неприятностей, решает социальные вопросы, потому что действительность враждебна ему, тратит силы
на поиски душевной близости с женщиной, — наиболее бесплодная трата сил. В сорок лет человек становится одиноким…»
— Товарищ Яков! — умоляюще заговорил Лаврушка, — дайте же мне винтовочку, у Николая — две! Мне же
учиться надо. Я бы — не по людям, а по фонарям
на бульваре, вечером, когда стемнеет.
В гимназии она считалась одной из первых озорниц, а
училась небрежно. Как брат ее, она вносила в игры много оживления и, как это знал Клим по жалобам
на нее, много чего-то капризного, испытующего и даже злого. Стала еще более богомольна, усердно посещала церковные службы, а в минуты задумчивости ее черные глаза смотрели
на все таким пронзающим взглядом, что Клим робел пред нею.
Самгин поднял с земли ветку и пошел лукаво изогнутой между деревьев дорогой из тени в свет и снова в тень. Шел и думал, что можно было не
учиться в гимназии и университете четырнадцать лет для того, чтоб ездить по избитым дорогам
на скверных лошадях в неудобной бричке, с полудикими людями
на козлах. В голове, как медные пятаки в кармане пальто, болтались, позванивали в такт шагам слова...
Недавно Лаврушку
на улице встретил, одет жуликовато, в галстуке; сказал, что
учится где-то.
— Но — разве она не писала тебе, что не хочет
учиться в театральной школе, а поступает
на курсы? Она уехала домой недели две назад…
— Квартирохозяин мой, почтальон,
учится играть
на скрипке, потому что любит свою мамашу и не хочет огорчать ее женитьбой. «Жена все-таки чужой человек, — говорит он. — Разумеется — я женюсь, но уже после того, как мамаша скончается». Каждую субботу он посещает публичный дом и затем баню. Играет уже пятый год, но только одни упражнения и уверен, что, не переиграв всех упражнений, пьесы играть «вредно для слуха и руки».
Клим остался, начали пить красное вино, а потом Лютов и дьякон незаметно исчезли, Макаров начал
учиться играть
на гитаре, а Клим, охмелев, ушел наверх и лег спать. Утром Макаров, вооруженный медной трубой, разбудил его.
— Больше я не стану говорить
на эту тему, — сказал Клим, отходя к открытому во двор окну. — А тебе, разумеется, нужно ехать за границу и
учиться…
Отец приказал мне
учиться в томском университете
на врача или адвоката, но я уехал в Москву, решив, что пойду в прокуратуру.
— Почему так рано? — спросила она. Клим рассказал о Дронове и добавил: — Я не пошел
на урок, там, наверное, волнуются. Иван
учился отлично, многим помогал, у него немало друзей.